Томми очнулся с тяжестью на шее и туманом в голове. Цепь холодным кольцом впивалась в кожу. Подвал пахнет сыростью и старой штукатуркой. Вчерашняя вечеринка обернулась этим — пленом в каком-то чужом доме.
Его взял в заложники не криминальный авторитет, а, как выяснилось, с виду примерный семьянин. Мужчина в вязаном свитере спокойно объяснил, что намерен "исправить" его, сделать хорошим. Абсурд. Томми ответил матом и попыткой вырваться. Его язык — это кулаки, пинки, хриплые угрозы.
Но потом появились они — жена и двое детей. Они не кричали. Не били. Они смотрели. Говорили с ним за ужином, который подавали в ту же комнату. Спрашивали о его жизни. Сначала Томми плевался и огрызался. Потом, от скуки и безысходности, стал отвечать односложно.
Что-то начало меняться. Может, от их упрямого, тихого внимания. Может, от того, что его грубая сила здесь не работала, разбиваясь о стену вежливого неповиновения. Он стал замечать мелочи: как девочка аккуратно ставит тарелку, как мальчик делится книгой. Его бунт стал театром, игрой на публику, которая, кажется, искренне верила в его исправление.
А потом в один день, когда цепь сняли для "прогулки" по саду, Томми не убежал. Он просто стоял и смотрел на яблоню. И мир вокруг, привычный ему — резкий, угловатый, — вдруг показался иным. Или он просто научился его по-другому видеть. Сам он уже не мог сказать наверняка.